Вторая часть статьи переходит от сравнения механизмов, при помощи которых те или иные правопорядки находят баланс между строгостью модельной нормы и ее корректорами, присущих любой правовой системе, чтобы ее нормы адекватно работали, собственно к установлению связи между формальным и субстанциональным значением bona fides и обосновывает, что принцип добросовестности выполняет не просто формальную роль корректора строгости норм, преодолевающего ригидность и адаптирующего их к конкретным отношениям, но и субстанциональную — как главный источник такой коррекции. Корректирующая функция служит лишь внешним проявлением основной, нормообразующей функции добросовестности, задающей пределы свободы. Их искусственное разделение игнорирует данное единство и лишает право системности, предопределяющих и связующих его начал, делает его бессмысленным. Чем при такой постановке вопроса отличаются традиции современных правопорядков и как эти отличия связаны с неоднородностью сложившихся теорий договорного права? Что влияет на уточнение содержания bona fides? Должен ли стандарт должного поведения быть типизированным как некий фактически сложившийся усредненный ориентир? Возможно ли отказаться от концептуализма и стремиться вместо формирования универсально действующих абстрактных норм, исходящих из некоего единого начала, напротив, к уточнению противостоящих друг другу ценностей, представленных в современном обществе и движущих принятием решений?

Тема, которой посвящена статья, едва ли способна потерять свою актуальность, по меньшей мере до тех пор, пока существует право и пока оно видит своей задачей установление стандартов должного поведения, балансируя между типичным и конкретным при их выражении. Сложность установления роли bona fides для договорного права во многом предопре­делена фундаментальным, даже междисциплинарным характером поднимаемых проблем. Автор пытается показать только один, но, как представляется, достаточно важный аспект, касающийся связи между формальным и субстанциональным значением bona fides.

Комментарий к определению Судебной коллегии по гражданским делам ВС РФ от 14.08.2018 № 32-КГ18-15 Комментируемое определение Верховного Суда поднимает проблему порядка исполнения синаллагматических обязательств в их ликвидационной стадии или, иными словами, проблему порядка исполнения обязанностей по возврату полученного имущества, осуществляемому при срыве договорных отношений. Стремление сторон сорвавшегося договора обеспечить обоюдность возврата толкает современные правопорядки к различным возможным решениям: к провозглашению одновременности возврата обеими сторонами, к возложению обязанности предложить возврат первой на сторону, которая обращается с требованием о возврате в свою пользу, к наложению процессуальных штрафов за неисполнение судебного акта, обязывающего к возврату сторону, которая осуществляет возврат последней по очереди, и т.д. Верховный Суд делает важный шаг на пути к определенности по данному вопросу в российском праве. Отступая от встречавшихся в прежних разъяснениях позиций (например, в абз. 7 п. 1 информационного письма ВАС РФ от 13.11.2008 № 126), он обращает внимание на то, что обоюдность возврата не может достигаться ценой попрания автономии воли: если требование о возврате полученного фактически было заявлено лишь одной из сторон, суд не может присудить ее к возврату в пользу другой стороны без соответствующего заявления последней. Эта позиция позволяет отбросить одни способы обеспечения двустороннего характера возврата и сконцентрироваться на совершенствовании других.

Многие европейские страны сейчас проводят масштабные реформы обязательственного права, направленные в том числе на разрешение проблем расторжения нарушенных договоров. В связи с тем, что возможным его последствием является не только прекращение еще не исполненных обязательств сторон, но и осуществление полной реституции, одной из таких проблем становится определение случаев, когда она производиться не должна. Этот вопрос подробно обсуждался европейской доктриной ранее и нашел свое отражение при реформировании ряда кодификаций. Но актуальность он имеет и для российского права, где также проводится масштабная реформа гражданского права, а в дореформенной практике сложились некоторые подходы к его решению.

Комментарий к определению Судебной коллегии по экономическим спорам ВС РФ от 04.08.2015 № 310-ЭС15-4563

В статье предпринята попытка анализа некоторых вопросов, возникающих в связи с установлением цены отсечения в Положении о реализации заложенного имущества банкрота. В частности, это целесообразность и допустимость установления такого порога, по достижении которого публичное предложение (торги) останавливается, а также вопрос о том, что происходит после остановки реализации заложенного имущества ввиду достигнутой цены отсечения.

Субсидиарная ответственность за доведение до банкротства в российском правопорядке призвана достигать тех целей, которые преследует доктрина снятия корпоративного покрова за рубежом. При этом возникает коллизия между субсидиарной и деликтной ответственностью контролирующих лиц. Поскольку субсидиарная ответственность демонстрирует ряд серьезных практических недостатков и может привести к фактической отмене принципа ограниченной ответственности участника по долгам юридического лица, институт деликтной ответственности заслуживает однозначного предпочтения.