Настоящая (вторая) часть статьи завершает авторский анализ норм главы 55 ГК РФ на предмет возможности их применения к третейским (арбитражным) соглашениям: предметом её обсуждения становятся нормы об информационных правах товарищей, их участии в общих расходах и убытках, ответственности по общим обязательствам, о расторжении и вообще прекращении таких соглашений и, наконец, о негласных товариществах. Большинство этих норм, подобно тем, что рассмотрены в предыдущей статье, также оказываются приложимы к третейским (арбитражным) соглашениям либо непосредственно, либо mutatis mutandis, т.е. сообразно видовой специфике такого вида совместной деятельности, как организация и осуществление третейского (арбитражного) разбирательства. Вспомогательным результатом статьи можно считать ряд выявленных автором пробелов современной российской цивилистической доктрины совместной деятельности, недостатков её законодательного регулирования, а также практики толкования и применения норм главы 55 ГК РФ.

В статье рассматривается категория неразрывной связи с личностью кредитора, анализируются возможные критерии, свидетельствующие о такой связи. Автор обращает внимание на излишнюю широту перечня требований, переход которых к другим лицам в литературе и судебной практике не допускается ввиду неразрывной связи с личностью кредитора. Подробно исследуется обоснованность законодательной квалификации алиментных требований и требований о возмещении вреда, причиненного жизни или здоровью. Автор доказывает отсутствие данной природы также у требований из завещательного отказа, требований из договоров, заключение которых возможно только путем проведения торгов, а также требований о пожизненной ренте и пожизненном содержании с иждивением.

Статья посвящена проблеме защиты добросовестных приобретателей прав требования по обязательству. В современном гражданском обороте объектом отчуждения выступают не только вещи, но и права требования. Однако в действующем законодательстве нет правил защиты добросовестных приобретателей таких объектов, в то время как потребность в них имеется. Это свидетельствует о необходимости нормативного закреп­ления таких правил. Исходным началом в их определении должна стать ст. 302 ГК РФ как устанавливающая общие условия защиты добросовестного приобретателя имущества. При этом формирование института защиты добросовестного приобретателя права требования по обязательству возможно только с учетом особенностей прав требований как нематериальных объектов. Добросовестность приобретателя и возмездность приобретения являются универсальными условиями защиты приобретателя и в полной мере применимы для защиты приобретателя права требования, в то время как условие о выбытии имущества из владения по воле правообладателя требует трансформации с учетом нематериального характера права требования и невозможности владения им. Субститутом владения вещью в области обязательств является публичный реестр, содержащий сведения о праве требования, чем легитимируется его обла­датель, даже если право в действительности ему не принадлежит.

В комментируемом определении исследовался вопрос о необходимости применения принципа nemo subrogat contra se к регрессному требованию солидарного должника, который в полном размере исполнил кредитору свою часть долга, но требование кредитора не было исполнено полностью. Автор приходит к выводу, что ВС РФ обоснованно нивелировал различие между суброгационным и регрессным требованиями для целей применения запрета их конкуренции с оставшимся требованием кредитора. В первой части комментария рассмотрены исторические причины появления принципа nemo subrogat contra se и его роль в системе обязательственного права. На примере германского, итальянского права и права стран common law формулируются аргументы за и против восприятия российским правом этого принципа. Автор также оценивает возможность использования критерия обеспечения исполнения обязательства для целей определения сферы применения принципа nemo subrogat contra se и приходит к выводу о его неоднозначности.

В статье исследуется вопрос о том, влияет ли безвозмездность соглашения на признание за ним юридически связывающей силы. На материале российского права, доктрины consideration в common law и практики Федерального верховного суда Германии демонстрируется, что правопорядки признают за безвозмездными соглашениями договорный статус, но нередко лишают их ядра обязательства. Итоговый тезис работы состоит в том, что безвозмездность сама по себе ничего не сообщает о намерении сторон вступить в правовую связь: она лишь сопутствует неформальному, аффективному контексту отношений. Водораздел же между правовым и бытовым обещанием исследуется на основании иных маркеров — в частности, формы соглашения и контекста его заключения.

В сентябрьской «Хронике» эксперты комментируют новые Законы «О цифровых валютах и цифровых правах», «О поддержке развития технологий искусственного интеллекта в Российской Федерации», о придании разъяснениям Пленума Верховного Суда статуса руководящих, ст. 14.2 Закона «Об информации, информационных технологиях и о защите информации», требующую регистрации доменных имен с 1 сентября 2026 года, Постановление Конституционного Суда РФ от 16 июля 2026 года № 49-П о возможности лишения родительских прав после достижения ребенком совершеннолетия и Правила выплаты вознаграждения за служебные изобретения, вступающие в силу с 1 сентября 2026 года.

Вторая часть статьи переходит от сравнения механизмов, при помощи которых те или иные правопорядки находят баланс между строгостью модельной нормы и ее корректорами, присущих любой правовой системе, чтобы ее нормы адекватно работали, собственно к установлению связи между формальным и субстанциональным значением bona fides и обосновывает, что принцип добросовестности выполняет не просто формальную роль корректора строгости норм, преодолевающего ригидность и адаптирующего их к конкретным отношениям, но и субстанциональную — как главный источник такой коррекции. Корректирующая функция служит лишь внешним проявлением основной, нормообразующей функции добросовестности, задающей пределы свободы. Их искусственное разделение игнорирует данное единство и лишает право системности, предопределяющих и связующих его начал, делает его бессмысленным. Чем при такой постановке вопроса отличаются традиции современных правопорядков и как эти отличия связаны с неоднородностью сложившихся теорий договорного права? Что влияет на уточнение содержания bona fides? Должен ли стандарт должного поведения быть типизированным как некий фактически сложившийся усредненный ориентир? Возможно ли отказаться от концептуализма и стремиться вместо формирования универсально действующих абстрактных норм, исходящих из некоего единого начала, напротив, к уточнению противостоящих друг другу ценностей, представленных в современном обществе и движущих принятием решений?

В статье анализируются последствия уступки права требования в ситуации существования иных требований, солидарных с уступаемым. Эта проблематика в последние годы стала предметом пристального внимания Верховного Суда и отечественной доктрины. По результатам исследования обосновывается, в частности, что солидарные требования не являются связанными по смыслу ст. 384 ГК РФ, а решение о том, переходят ли в результате уступки к цеденту права требования, солидарные с напрямую упомянутыми в договоре, должно основываться на толковании заключенного сторонами договора.

Тема, которой посвящена статья, едва ли способна потерять свою актуальность, по меньшей мере до тех пор, пока существует право и пока оно видит своей задачей установление стандартов должного поведения, балансируя между типичным и конкретным при их выражении. Сложность установления роли bona fides для договорного права во многом предопре­делена фундаментальным, даже междисциплинарным характером поднимаемых проблем. Автор пытается показать только один, но, как представляется, достаточно важный аспект, касающийся связи между формальным и субстанциональным значением bona fides.

Во второй части статьи продолжается рассмотрение практического аспекта функционального подхода к письменной форме сделки. Подробно анализируется вопрос исцеления порока письменной формы сделки как с точки зрения существующих отечественных и зарубежных воззрений на институт конвалидации, так и с позиции функций письменной формы сделки. Также в этой части будет рассмотрен вопрос полноты письменного документа в контексте соблюдения правил ст. 162 ГК РФ.